Суббота, 10 декабря, 2022
ГлавнаяОбществоНасилие во время войны: жители Одесчины рассказали о том, что им пришлось...

Насилие во время войны: жители Одесчины рассказали о том, что им пришлось пережить в плену у россиян

Цей матеріал також доступний українською
Во время полномасштабного вторжения россии многие украинцы столкнулись с физическим, психологическим и даже сексуальным насилием со стороны российских захватчиков. В основном случаи насилия были зафиксированы на временно оккупированных территориях и в тюрьмах России, а жертвами оккупантов становились как военные, так и гражданские лица.

Во время полномасштабного вторжения россии многие украинцы столкнулись с физическим, психологическим и даже сексуальным насилием со стороны российских захватчиков. В основном случаи насилия были зафиксированы на временно оккупированных территориях и в тюрьмах России, а жертвами оккупантов становились как военные, так и гражданские лица.

О том, с каким насилием сталкивались украинцы в плену, «Одесская жизнь» поговорила с военнослужащим Дмитрием Рашкевичем и настоятелем одесского Свято-Троицкого храма ВЦУ, капелланом Отцом Василием Вырозубом. Вот что они рассказали.

Отец Василий Вырозуб, настоятель одесского Свято-Троицкого храма ПЦУ, капеллан:

– Мне Бог благословил сегодня после 70 дней плена вернуться домой.

25 февраля ко мне позвонил капитан 1-го ранга ВМС, это был около восьми часов, и спросил, смогу ли я пойти на остров Змеиный и забрать тела 13 пограничников, убитых наших ребят, наших детей, а также эвакуировать еще двух гражданских – смотрителей маяка . Я однозначно согласился, сказал, что само собой, я уезжаю. На инструктаже было сказано: не провоцировать, потому что может идти какая-то группа ухода из российских моряков. И так и вышло. На борт поднялась досмотровая группа России, и можно сказать, что с этого момента мы все уже были арестованы.

Меня 11 дней держали в Севастополе, допрашивали по 2-3 часа и допросов было 3-4 в день. Но там нас не избивали. Избиения и пытки начались, когда нас переправили самолетом из Крыма в Россию, в Белгородскую область, в город Шебекино. Там был обустроен фильтрационный лагерь из палаток.

В Шебекино нас начали травить собаками. В то время, как мы шли на прогулку, охранники пытались, чтобы нас та собака укусила по ногам или по рукам. Любимое занятие рашистов было ставить на растяжки. Двое вставали (один – слева, второй – справа), выкручивали мне руки и растягивали ногами – ставили на шпагат, – а третий избивал по почкам.

Один из следователей увидел, что у меня в телефоне были фотографии, где я там где-то возле генерала стою или возле ВМС. Особенно когда увидели фото, где я у Яроша стою, это было хуже, чем визитка Яроша. Как изюминка на тортике. После этого меня начали уже очень сильно избивать, именно пытать.

Но сам ад в пытках начался, когда нас перевезли в СИЗО №2 в Старый Оскол. Вот там уже били, чтобы избивать, пытали, чтобы пытать. Один из палачей держал руку за спиной и загонял иглу под ногти во время допроса и говорил: «Рассказывай. Ты все равно расскажешь, что нам надо».

Там была такая камера-карцер, называлась Резинка. Это комната где-то 2,5 х4 метра. Она вся была обита грубой резиной. Там не было ни туалета, ни крана с водой. Ничего. Просто комната, подвальное помещение. Тебя раздевали догола и бросали туда на 3-4 суток. Я выдержал 4 дня. Это без сна, без еды, без воды, в холоде. Так во время плена я похудел более чем на 15 кг.

В этом карцере уже в первые сутки у тебя пятки от холода не только болят, они уже просто пекут. На вторые сутки ты уже стоишь на коленях – пытаешься согреться. Когда засыпаешь – падаешь. Встаешь, потому что холодно. И вот так 4 дня. На 4-е сутки уже начался бред… Я уже, честно говоря, перекрестился и уже Господа просил: «Господи, прими душу», потому что я думал, что уже все…

Там на стене я видел нарисованные крестики: кто-то сидел там и отмечал дни, сколько он был в карцере. Этот ребенок пробыл там 8 суток.

С нами в плену были не только военные. Было более 20 гражданских людей – это то, что лично я видел. Людей забирали в плен просто так. Одного забрали только потому, что у него был хороший автомобиль – джип, – а они хотели джипа того забрать. Был даже такой пленник – бомж Юрик. Человека в Мариуполе просто забрали с улицы.

Когда нас возвращали, на обмене, с нами шли наши женщины, наши девочки-военнослужащие, и не только военные, но и гражданские. Некоторые девушки рассказывали друг другу о тех издевательствах. Мужчинам, наверное, как-то так легче пережить эти пытки, но так, как они издевались над нашими девочками, это… Там было все: там и били, так же как и мужчин, и пытали, так же как и нас – током и собаками. Но их еще и насиловали.

Рашисты – изверги, это орда. Это надо кричать на весь мир, чтобы весь мир слышал, с какой нечистью, с каким сатанизмом мы боремся.

Еще в плену мы даже команду такую ​​придумали: «К молитве становись!» Мы вместе все – нас, пленных, было 22 человека – мы все вместе вставали и читали «Отче наш». И если мы там, в тех казематах, молились по-украински, если мы молились за победу украинского войска, то эту нацию не сломать!

Когда нас уже перевозили на обмен, мы не знали, куда мы едем. Но когда я увидел украинский флаг, слезы начали течь из глаз. Когда наш медик сказал«Слава Украине», такой ком в горле стоял… Однозначно Слава, Слава Украине!

Вы знаете, я рад, что я дома, но какие грусть и боль на сердце из-за того, что еще наши дети там, и они продолжают терпеть те поругания и пытки.

Когда возвращаешься домой, наверное, ты уже больше анализируешь события и понимаешь, что ты мог не вернуться. Это большой шрам. И эту войну после Победы мы еще будем нести большим бременем, потому что у нас покалечена сейчас будет нация: искалечена и телесно, и морально, и духовно.

Но с нами Бог! Он дал нам это испытать, наверное, для того, чтобы мы поняли, кто мы, что мы за народ. Мы не просто так – «хохлы», как говорится. Мы – дети солнца!

Дмитрий Рашкевич, военнослужащий:

– 4,5 месяца я был в Бердянске в плену и еще 1 месяц был в плену в Севастополе. Моих собратьев, оставшихся в Приморске, 26-27 апреля взяли в плен: туда зашла техника, зашли военные России — это была облава. Мои товарищи позвонили мне с утра. Это было под пыткой. Я потом уже понял, что их заставили это сделать. Они позвонили и сказали, что им нужна моя помощь. Я назначил место, где мы должны встретиться, и где-то в шесть я пришел, чтобы их забрать. Но оказалось, что это ловушка. Так я попал в плен.

Меня привезли в горотдел полиции Бердянска с завязанными глазами, со связанными руками, в наручниках, приковали к железному стулу. Сначала меня пытались избивать электрошокером, но это не оказало того эффекта, которого ожидали решисты, и тогда они начали обливать меня водой и подсоединять электрические кабели. Еще они одевали мне в голову пакет и душили. Я несколько раз терял сознание, а когда приходил в себя, понимал, что у меня сломали нос или выбили зуб. Таким образом они пытались проверить, притворяюсь ли я или нет.

Я хорошо запомнил, как палачи рассказывали о «тех их пацанах, которые приехали из Украины без яиц, с отрезанными половыми органами». Я был с завязанными глазами и не видел, что вокруг меня происходит. Они начали стягивать с меня штаны, начали что-то прикручивать вниз… Я думал, это затяжка, чтобы я кровью не стек, когда они там… все отрежут. Ну а потом пошел ток, и я подумал, что не так все плохо. Ток я пережил, а кастрацию я не знаю…. Это ужасно.

После первого допроса меня отнесли в камеру и оставили. Как они сказали: «Ну, кайфуй пока». Потом они открыли мой телефон, а там были фото меня в форме и еще моменты из военной жизни. В то же время я понял, что уклоняться от ответов нет смысла.

Потом меня отправили в колонию. Там я уже встретился со своими ребятами. Вернее, я не встретился – я просто знал, что они там есть. Во всех нас были отдельные камеры, и я только слышал голоса. Я слышал, что где-то есть, а еще я постоянно слышал крики. Они начинались где-то в 12 и заканчивались перед обедом, а потом после обеда еще может час-два слышны были крики.

Была женщина-военнослужащая – я с ней не был знаком. Я ее никогда не видел, но я слышал, как ее насилуют… Я ее слышал где-то 3 суток, а потом… больше не слышал. Надеюсь, что сейчас она жива и пережила этот плен, что у нее все хорошо.

Однажды нас привели с завязанными глазами в какое-нибудь помещение. Не знаю, сколько нас там было, может, 10. Я так думаю, что 10 человек. Пленных начали по одному куда-то выводить, а остальные слышали взрыв и выстрел. Так выводили еще одного, еще одного. Когда очередь дошла до меня, я уже смирился со всем. Я не сомневался, что это были расстрелы.

Слышен был очень сильный запах хлорки в том помещении. Я думал, что это не просто так там хлоркой воняет, а чтобы дохлятиной не воняло. Когда я вошел в эту комнату, я уже был мертв: внутри я уже не сомневался, что я умер. Просто теперь нужно было сделать этот шаг последний, а потом упасть.

Но рашисты просто бросили мне, я так понимаю, какой взрывной пакет или петарду под ноги. «Бах» – и все, вывели через другую дверь обратно в камеру.

После этого я о смерти даже не думал.

Когда я только попал в эту колонию, я вошел в камеру, в которой сидели пятеро пленных. Один из этих пленных был 73-летний дедушка. Я впервые увидел человека, полностью превращенного в синяк: у него только лицо было живое. Рука у него была выбита из сустава в плечи, он не мог ходить, не мог дышать. Когда он чихал – это было для него самое страшное, потому что у него были сломанные ребра. Мы как могли ему помогали, а потом он пришел к себе. Очень сильный человек, очень сильный!

Также был «криминальный авторитет» – так его называли палачи. Это тоже было гражданское лицо. Его пытали по-другому. Они били его по суставам: это были колени, лодыжки, локти. Били только туда и суставы очень сильно распухали. Всю одежду, которая была на нем, мы разрезали, потому что штаны перетягивали ему икры, рукава перетягивали ему запястья. После одной из пыток он пришел с огромной вмятиной прямо во лбу. Я впервые в жизни такое видел.

Это делали эти уроды.

Я понимаю ненависть во время боя, понимаю ненависть к врагу, держащему оружие, но эта ненависть – она же не перманентна, в какой-то момент она сходит. А рашисты относяться до этого, как к какой-то работе: прийти, отсидеть смену, какую тушку курицы разобрать, — то есть с полным спокойствием на лице.

Я каждый день вел дневник, потому что у меня была паста от шариковой ручки, и мне удалось передать 6 двойных листов для чертежа (такие большие тетради в клеточку). Каждый день я пытался хотя бы 1-2 строчки написать о том, что я чувствую сегодня, на что я надеюсь. В основном эти письма посвящались моей любимой, моей матери.

В плену я не чувствовал страха, но когда я вернулся, почувствовал. Я думал: «Как будет дальше? Что делать дальше?». Я понимал, что меня ждут, что меня любят. А как с родными вести себя? Я тоже люблю, я тоже жив. Но как это вести так?

Мне чужие люди полгода не улыбались, я привык к тому, что все меня ненавидят. Я впервые увидел, как мне незнакомый человек улыбнулся, когда был в центре реабилитации.

Я очень хочу возвратиться в строй. У меня есть друг, мой лучший друг, он получил ранение, которое не дает ему больше возможности вернуться в службу, хотя он очень хочет. И может это будет звучать плохо, но я такого ранения не получил, и у меня есть способность воевать. И я сделаю это за нас двоих».

*Материал осуществлен при поддержке Ассоциации «Независимые региональные издатели Украины» в рамках реализации грантового проекта The Women in News из WAN-IFRA. Мнения авторов не обязательно совпадают с официальной позицией партнеров.

Авторы: Татьяна Серова, Виктория Чабанова, Вера Корольченко, Игорь Казанжи

Новое на сайте