Ключевые тезисы:
- Пропаганда способна заменить реальность и снять с человека ответственность за зло.
- Вещи, которые когда-то меняли на жизнь, — это не старье, а свидетели преступления и памяти.
Телевизор, которым можно наесться
Директор телекомпании, где я когда-то работал, Борис — седой человек лет семидесяти — в прошлом являлся оператором центрального всесоюзного канала. Снимал Брежнева. Ездил по всему СССР: БАМ, колхозы, зерно, выполненные планы.
Он был весел и любил басни. Одну упоминал особенно часто. Его английский коллега из Би-Би-Си, побывав в СССР, как-то спросил:
— Что у вас происходит с сельским хозяйством? В новостях — надои и опоросы, а в магазинах пусто.
Борис ответил:
— Надо вызвать у телезрителя чувство изобилия. С телевизора тоже можно наесться. По крайней мере, думать, что наелся.
Англичанин замолчал и и сделал вывод: советский человек не голоден, потому что ему сказали, что он сыт.
Когда снимают вуаль
Потом была перестройка. И был Баку. Седой Борис плакал, вспоминая те дни.
– Женщина шла в толпе и несла в руке голову своей соседки. Трясла ею. А еще месяц назад ходила к ней за солью.
Как, оказывается, легко снять вуаль человечности.
12 января 1990 года по бакинскому телевидению заявили, что город переполнен беженцами, а армяне якобы живут в привилегиях. Это прозвучало как сигнал. И люди, привыкшие верить телевизору, вышли убивать соседей — тех, с кем дружили вчера.
Так же, как когда-то занимали квартиры евреев, увезенных в гетто. Также показывали, где кто прячется.
Это было. Это ужасно. Это седина человечества.
Почему я об этом упомянул
27 января в мире чтят память жертв Холокоста. Евреев убивали и в Украине. Поставлены на поток. Арийская точность. Бюрократическое безразличие. У немцев даже был термин — Schreibtischmörder, «убийцы за письменным столом». Они только считали бумажки и золотые коронки. И не видели зла.
Макет «Евреи, идущие насмерть»
Доманевка. Земля, которая помнит
Я был в Доманевке. Во время войны там был лагерь смерти. Поля, холмы и под каждым деревом могила. Говорят, десятилетиями на ветвях висели лоскутки одежды.
Сюда гнали этапы без перерыва. И очень быстро местные начали торговать с заключенными.
Как это было?
Женский силуэт прижимается к колючей проволоке. Шепчет, торопясь, будто боится, что слова замёрзнут раньше неё:
— Дайте картошки. Полведра. И сало. Вы ж обещали… сало.
С той стороны хмыкают.
— А шо, жиды сало едят?
Пауза. Слышно, как кто-то плюёт в снег.
— Ладно. Показывай, шо насобирали.
Из-под рваного платка появляются узлы. Руки дрожат не от холода — от слабости.
— Фарфор. Французский. Он дорогой…
— Цацки. Ладно.
— Золото тоже есть. Немного. Со всего барака.
Он перебирает. Цокает языком.
— А это шо?
— Золотая коронка.
Он взвешивает коронку на заскорузлой ладони, ногтем ковыряет налёт.
— А шо потом будете делать, когда всё это прожрёте?
Она сглатывает.
— У нас есть «Зингер». Машинка. Рабочая.
Мы можем шить.
И доктор есть. Профессор. Он лечить умеет. Настоящий.
Он усмехается.
— От вы, жиды… Везде приспособитесь.
Снова смотрит на золото.
— Мало. Очень мало.
Она тянется ближе к проволоке, колючка рвёт рукав.
— Молоко… надо молоко.
Дети хрипят. Горят.
— Ради Христа…
Он резко поднимает голову.
— Христа не трогай.
Вы ж его и распяли.
Молчание. Где-то долго и надрывно кашляет ребёнок.
— Ладно, — говорит он наконец. — Будет молоко.
Но сала не обещаю.
И смотри… в следующий раз приносите больше.
Он уходит.
Она ещё стоит, держась за проволоку, будто та — единственное, что не даёт упасть.
Я ходил оврагом, откуда в 70-х дождями вымывало человеческие черепа с отверстиями от пуль. Мальчишки играли ими.
Местный учитель отобрал эти черепа и закопал. А уже в 90-е он начал собирать артефакты для школьного музея. Самодельную куклу. Кусок той самой ржавой колючей проволоки. Табличку с надписью:
„Orice încercare de evadare va fi pedepsită prin împușcare”
(«Любая попытка побега карается расстрелом»).
Всё, что выплёвывала земля, он подбирал. Он знал: это надо показывать людям. Чтобы это никогда не повторилось.
Павел Козленко, вице-президент благотворительного фонда «Памяти жертв нацизма», купил на eBay фотографии евреев в гетто. За такие снимки сегодня просят дорого – пятьсот долларов за фото. Узнали, что евреи собирают все, что связано с Холокостом, и цены подняли.
Но есть и те, кто не возьмет деньги за это. В музее много вещей из гетто и лагерей.
Вещи, которые были деньгами
В Музее геноцида «Территория памяти» не только о Холокосте. Там и об армянах, ромах, крымских татарах. И о нас.
Там есть вещи из гетто и лагерей.
Сахарница в виде груши. Одинокие серьги. Часы «на черный день». Ложки с инициалами. Детские ботинки, из которых выросли навсегда. Тетради, где почерк обрывается на полуслове.
Эти вещи продают. Их взвешивают и оценивают.
Это кощунство — и это реальность.
Но за стеклом музея они снова становятся тем, чем были: следами жизни, которую хотели стереть.
О тех, кто не сломался
Но было и другое.
Большое количество людей не поддалось жажде наживы. Так же, как были и есть те, кто не поддался пропаганде, не промахнулся, не доверился телевизору и не пошел выбивать соседям дверь топором. Многие прятали и армян, и евреев. Многие, несмотря на таблички на колючей проволоке, запрещающие любое общение с евреями под страхом смерти, приносили им по ночам еду.
Хотя и сами жили впроголодь.
Обращение и надежда
Павел Козленко, руководитель Музея геноцида «Территория памяти», обратился к читателям «На пенсии»:
-Дорогие друзья, если у вас есть какие-то вещи, артефакты, которые свидетельствуют о Холокосте, и вы хотите, чтобы это видели люди, мы готовы принять их в дар официально, по акту. К нам в музей приходят экскурсии школьников. Они смотрят и не остаются равнодушными. И мы говорим им: ребята, посмотрите, что может быть завтра, если россияне придут в наш город, не дай Бог. Что произойдёт с вашими домами, с вашими близкими и что будет конкретно с вами.
И дети пишут в Книге памяти:
«Этого никогда больше не должно случиться».
Мы, ребята, постараемся. Очень-очень.
Читайте также:
